ВЕРБЛЮД

Более ста с лишним лет назад, немецкий философ и лингвист Вильгельм фон Гумбольд (1767—1835) высказал очень простую, но от этого не менее значительную мысль, которая заключалась в том, что слово не является эквивалентом предмета, воспринимаемого органами чувств, но пониманием его, закрепляемым в языке посредством найденного для него обозначения.

Применительно к проблеме с форматом верблюд, перенос обозначаемого по функции тяжеловоза как вьючного животного (верблюд поднимает до 30 пудов чистого весу на своём горбу) не может быть признан аутентичным, пока дискретная материя обозначающих не будет изучена досконально методом разложения на структурные элементы или на элементарные конструкции, которые бы представляли некий лингвистический код объекта, наблюдаемого в природе.

По-новому интересной и не тривиальной, в этой связи, выглядит этимология немецкого слова Elephant [элефáнт], которое возводят к французскому elephant [элефã], восходящего к латинскому elephantus [элефáнтус], как обозначение слона. Латинская форма, в свою очередь, восходит к греческому ελεφαντος [элефантос], в косвенных падежах ελεφαντ, якобы возникшее на базе греческого же έλέφας под влиянием арабского al ephas, и далее к древнеиндийскому ibhas и древнеегипетскому ābu в том же значении.

Вся сложность этимологического анализа заключается в позднейшем отсутствии формального сходства обозначающих, и кроется в проблеме обозначаемого. Но и раннее присутствие французского обозначающего вряд ли могло состояться как источник формального заимствования в немецком!

Всё дело в том, что в русском языке известны соответствующие им устаревшая форма на вельбудъ и форма с носовой гласной на вельбѫдъ, как обозначающие верблюда, якобы возникшие на базе готского ulbandus, обозначающего не слона, как явствует из официоза, а верблюда! Это последнее восходит на почве древних германских языков и попадает в говоры как северное ûlfandi, верхненемецкое olbenda, англосаксонское olfend и прочее, что и заставило некоторых думать о немецком слове как о греческом έλέφας, сводя вместе факты, между которыми не забыли и об употреблении немецкого слова у народов старой Европы, как то: elefant, helfant, elpent и даже Elfenbein, и тому подобное. Показательна в этом отношении фамилия Гельфанд.

Если исконные в санскрите слова как обозначающие слона не являются аналогом чувственно воспринимаемого предмета, но пониманием его, закреплённым в языке с помощью найденного для него плана выражения, и поэтому формируют обозначаемые либо как животного дважды пьющего (набирающего воды сначала в хобот, а потом в рот), либо двузубого (имеющего два бивня), либо снабжённого рукой (использующего хобот как человек руку), то как в таком случае становится возможно применить подобные формулировки в отношении слов, исконных уже для русского и готского языков и обозначающих к тому же разных животных — верблюда и слона?!

Первое из того, что приходит на ум, это предположение о наличии в прошлом структурного {v} в греческом (v)elephant, сравнительно (v)eho, везу, в дорийских диалектах греческого; придыхательного {ph} как [f], сравнительно с греческим ελεφαντος, и письменное {an} в индоевропейском формате, как старославянское {оу}, русское {у} на базе носовых гласных [ą], [ǫ], получая в конечном итоге искомые данные в виде исконного формата veleput и восстановленной исходной формы *vel’put.

Обе эти формы возможно разложить на две не производные, одна из которых vele, инвариант vel’, а другая put. Основа на vele распознаётся в таких словах, как велеречивый и Велемир, основа на vel’вельможа и вельрыба, — везде в значении чего-то великого, то есть большого и сильного, быстрого и выносливого; сравнительно с чем велосипед, — ведь средства передвижения часто сравнивают с хорошо известными объектами в природе, как правило, животными: самолёты — с птицами, автомобили — с лошадьми, корабли — с верблюдами, а велосипеды — со слонами! Основа на put распознаётся в таких словах как лилипут (швед. lilla, малышка, lille, малыш; fot, стопа.) и футбол (англ. foot, стопа; ball, мяч), а также пятка (задняя часть стопы) и пятиться (идти назад, буквально в направлении пяток), соответственно пясть, как часть руки или ноги, — преимущественно ладонь у человека или стопа у животных, и запястье как сустав преимущественно руки человека или ноги у животных, так называемый, голеностопный; числительное пять, — по количеству пальцев на пястях человека; путник, идущий своими ногами, и путешественник, пешеход. Путь, как бесконечно малый промежуток, пройденный за отрезок времени, — первоначальная единица измерения наименьшего линейного значения расстояния, пройденного пешим ходом, была равна длине одного шага или стопы. Древнегреческое название Чёрного моря — Эвксинский Понт — означает путь, благоприятный для торговли и мореплавания; а до того бывший Аксинский Понт, напротив, как не благоприятный для гостей морской путь. На разговорном беспантовый значит непутёвый, беспутный.

Вывод: из всех присущих слоновой особи свойств её природных дарований, как то, — хобот, уши, бивни, ноги, лапы, кожа, — словообразующим является свойство больших и сильных ног-стоп. На выходе имеем данные для аутентичного образования, как первобытного, в формате veleput, которое только и может быть интерпретировано дословно как «большеног», и в форме восстановленного *vel’put, прямым аналогом чему является устаревшее вельбудъ с не производной основой на будъ, смысл которой так или иначе присутствует в словах бедро как ляжка, бодаться значит лягаться, в контексте чего легавые (собаки) суть быстроногие, лягушка суть быстроногое (земноводное), английское а leg, нога, а также быдло в значении скота вообще, и не столько рогатого, сколько ногастого, то есть крупного: сербское бед, конь, или тот же вельбудъ, ибо верблюды к домашнему скоту имеют гораздо больше отношения, чем те же слоны или даже мамонты! Отсюда бодрствовать, быть всё время на ногах, а не во сне; бдеть, не спать, а действовать: всенощное бдение, как стояние целую ночь; будить, поднимать на ноги; обыденно, когда повседневно на ногах. На основании чего можно сделать вывод, что греческое elephantos — это сложносоставное слово!

Особенностью же греческой фонологии, согласно официальной версии, является переход индоевропейских звонких придыхательных в соответствующие глухие: [bh], [dh], [gh] > [ph], [th], [kh]. По этому условию греческая форма ελεφαντος является собственно развитием индоевропейского *vel’bhand, прямым аналогом чему является устаревшее вельбѫдъ, которое с присущей этому слову мотивацией не только не было, но и не могло в принципе стать заимствованием из готского формы обозначающего ulbandus. В то же время наравне с индоевропейским *vel’bhand имелась его диалектная форма *vel’phant, которая в греко-латинской письменной традиции трансформировалась в соответствующие формы. Древнеиндийское же ibhas, арабское al ephas, наряду с древнеегипетским ābu, являются, по всей видимости, анаморфами — деструктивными словами, основы которых подверглись деформации уже на уровне обозначающих со стороны древних языков Индии и Африки вследствие утраты первоначальной мотивации слов сменяющими друг друга поколениями носителей индийских и африканских диалектов.

Особенностью же германской фонологии, согласно всё той же официально принятой версии, является переход индоевропейских звонких придыхательных в соответствующие звонкие: [bh], [dh], [gh] > [b], [d], [g], следствием чего явился готский основной формант band. Основной формант ul, деструктурированный уже в этом языке, видимо, явился результатом всё той же деформации структурного {v} и усвоением основы на (w)ul, инвариант (u)ul, пример чему можно подобрать из немецкого Walfisch, дословно «большая рыба» или кит, — устаревшее название для которого вельрыбъ, санскритское balamina, то же самое. Сравнительно с именем епископа, автора готского перевода Библии, — Ulfilla или Wulfilla (< гот. wulfs, волк). На этом можно предположить, что исконная форма *wulbandus, как инвариант *uulbandus, изменилась до исходного ulbandus, и что вельбѫдъ никоим образом не может быть заимствованием из готского, а вельрыба — из немецкого, также как ulbandus не может быть заимствованием из греческого или даже латинского, поскольку для грамматики последнего сложно образованные слова типа elephantus не являются актуальными, а для первого приемлемым уже является okypous [о:кюпу:с], быстроногий, отнюдь не elephantos!?

Далее, что приходит на ум, — это то, что в большой семье славянских языков и русском языке в частности для обозначения верблюда употребляют слова исключительно самобытные, хотя и весьма схожие по происхождению, а именно украинское вельблюд (актуальная форма устаревшего вельблоудъ, сравнительно вельблѫдъ) и русское верблюд (следствие диссимиляции лр), белорусское вярблюд, чешское velbloud, словацкое vel’blúd, польское wielbląd, верхнелужицкое wjelbɫud, в которых явно выражена основа на блуд, или блѫд (в польском), как корень слов блудить, или блѫдити, в значении «ходить» по свойству животного как будто бы великого ходока, откуда вульгарное блядь и простое наблюдение как нахождение. К тому же следует добавить сюда бельблjодъ и берблjодъ, а также актуальное в исландском úlfalda. Всё то же самое с другой группой славянских языков, которая для обозначения верблюда употребляет слова в греческом формате, а именно kamílos: болгарское камила, боснийское camel, македонское камила, сербское цамел, словенское kamela и только хорватское deva. Более того, для обозначения слона все вышеупомянутые языки, славянские суть, употребляют слова единственно в формате слон.

Столь недвусмысленно определённое значение одного только верблюда в указанных языках является подтверждением того, что сами носители хорошо понимали всю разницу между этими животными и не имели юридического права, да и не могли в повседневном быту физически принимать одно животное за другое. По этой причине, устаревшее слово вельбудъ, если возымело когда-либо значение слона, будучи верблюдом, то скорее всего это произошло где-то на ранних вехах его становления как понятия о местном животном исключительно на той территории, на которой обитали индийские и африканские слоны. А до того имели место устаревшие ныне русское и готское слова, восходящие, по-видимому, каждое к одному и тому же своему источнику единственно в значении верблюда!

Такая постановка вопроса легко разрешит и все возникающие с этим проблемы, исторически связанные обстоятельствами, в которых это слово, а именно вельбѫдъ, окончательно сложилось, а с течением времени безвозвратно устарело и, наконец, перестало быть общеупотребительным в значении верблюда, уже в новых обстоятельствах предоставив место и время значению слона. Указанные метаморфозы могли произойти и скорее всего происходили, когда носители прежнего значения утратили свои жизненные позиции в местах обитания верблюдов, и слово верблюд перестало быть неотъемлемой частью хозяйственной деятельности его народа-носителя.

Одно верно, что слово, первоначально обозначавшее верблюда как домашнюю скотину, а в ходе древних миграций человеческих особей в Индию и Африку обозначившее слона с придыхательным, мотивируется с точки зрения современного русского языка и не только по свойству этих животных, имеющих большие и сильные ступни ног, и способных довольно быстро и в достаточно короткие сроки по меркам старого времени доставить как можно больше груза по месту назначения.

Таким образом, перенос основного значения «большенога» с одного животного на другое, а именно с верблюда на слона, не иначе, по функции тяжеловоза, можно признать аутентичным.

P.S. Царь всех зверей Лев объявил на общем собрании, что каждый день он будет съедать по одному Верблюду. Звери все как один не на шутку переполошились, и сломя голову, куда глаза глядят, бросились бежать в разные стороны. На ту беду Заяц прибежал, — не понимая толком, что происходит, остановил испуганного насмерть Слона, и спросил его:
— Что случилось?
Слон рассказал как на духу всё, что слышал сам собственными ушами!
— Но ты ведь не Верблюд, а Слон! — возопил Заяц.
— Это ты Льву скажи, что я — не Верблюд!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *