ВЕРБЛЮД

Более сотни лет назад немецкий философ и лингвист Вильгельм фон Гумбольд (1767-1835 г.г.) высказал очень простую и оттого не менее значительную мысль, которая заключалась в том, что слово не является эквивалентом предмета, как воспринимаемого органами чувств, но пониманием его, закрепляемым в языке посредством найденного для него обозначения. Так применительно к проблеме с форматом верблюд перенос обозначаемого по функции тяжеловоза, вьючного животного, поскольку верблюды поднимают до 30 пудов чистого весу на своём горбу, вряд ли можно будет признать аутентичным до тех пор, пока дискретная материя обозначающих не будет изучена досконально методом разложения на структурные элементы или элементарные конструкции, которые представляли бы собой некий лингвистический код объекта, наблюдаемого в природе.

По новому интересной и не традиционной в связи с этим выглядит этимология немецкого слова Elephant [элефáнт], которое возводят к французскому elephant [элефã], восходящего к латинскому же elephantus [элефáнтус], как обозначение слона. Латинская словоформа в свою очередь восходит к греческому ελεφαντος [элефантос], а в косвенных падежах ελεφαντ, возникшему на базе греческого же έλέφας якобы под влиянием арабского al ephas, восходящего своими корнями к древнеиндийскому ibhas и далее к древнеегипетскому ābu в том же значении.

Вся сложность этимологического анализа заключается как раз в отсутствии на более ранней стадии формального сходства между обозначающими и кроется в проблеме обозначаемого. А раннее присутствие французского обозначающего вряд ли могло стать источником формального заимствования в немецком! Ведь в отличии от немецкого означающее [элефã] не совпадает с обозначающим же французского слова elephant.

Всё дело в том, что в русском языке позднейшим обозначающим соответствует устаревшая форма слова вельбудъ либо форма с носовой гласной вельбѫдъ, как означающие верблюда, будто бы возникшие на базе готской формы ulbandus — обозначающего не верблюда, а как явствует из официоза, слона! Это последнее восходит на почве древних германских языков, попадая в немецкие диалекты, как северное ûlfandi, верхненемецкое olbenda, англосаксонское olfend и прочее, что заставило думать некоторых о немецком слове как греческом έλέφας, сводя вместе факты, между которыми не забыли и об употреблении немецкого слова среди народов старой Европы, как то, elefant, helfant, elpent и даже Elfenbein, и тому подобное. Показательна в этом отношении к примеру фамилия Гельфанд.

Если исконные в санскрите слова, обозначающие слона, не являются аналогом чувственно воспринимаемого предмета, но пониманием того, закреплённым в языке посредством найденного для него плана выражения, потому формируют обозначаемые и как животного дважды пьющего (набирающего воды сначала в хобот, потом в рот), и как двузубого (имеющего два бивня), и как снабжённого рукой (использующего хобот подобно тому, как человек — руку), то как в таком случае станет возможно использовать подобные формулировки и в отношении слов, исконных уже для русского и готского языков, и обозначающих к тому же ещё разных животных — верблюда и слона?!

Первое из того, что приходит на ум, это предположение о наличии в прошлом структурного {v} в греческом elephant (< velephant*; ср. (v)eho, везу, дорийских диалектов греческого); придыхательного {ph} как [f] в греческом ελεφαντος и письменного {an} в индоевропейском формате, старославянском {оу} и русском {у} на базе носовых гласных [ą], [ǫ], получая в итоге новые данные в виде праславянской исконной формы veleput* или восстановленной исходной формы vel’putъ. Обе формы раскладываются на две непроизводные, из которых одна — vele (vel’) и другая — put. Основа vele образует такие слова, как Велемир и велеречивый, основа vel’вельможа и вельрыба, — везде в значении чего-то великого, то есть большого и сильного, быстрого и выносливого. Сравнительно с чем имеем велосипед (средства передвижения нередко сравнивают с хорошо известными объектами в природе, как правило, живыми: самолёты с птицами, автомобили с лошадьми, корабли с верблюдами, а велосипеды — со слонами). Основа put находится в таких словах, как лилипут (< швед. lilla, малышка, lille, малыш; fot, стопа.), футбол (англ. foot, стопа; ball, мяч), также пятка (задняя часть стопы), пятиться (идти задом наперёд, буквально в направлении пяток), пядь или пясть, как часть ноги или руки соответственно, — преимущественно стопа животных или ладонь человека, и запястье как сустав преимущественно у руки человека с кистью или у ноги животных со стопою. Пять, числительное по количеству пальцев на пястях человека. Путник, идущий своими ногами, и путешественник, пешеход. Путь, бесконечно малый промежуток расстояния, пройденного за отрезок времени, — первоначальная единица измерения, как наименьшее линейное значение расстояния, пройденного пешеходом, и равная длине одного шага либо длине стопы. Древнегреческое название Чёрного моря — Эвксинский Понт — обозначает водный путь, благоприятный для торговли и мореплавания; или до того бывший Аксинский Понт, как неблагоприятный для гостей морской путь. Просторечное беспантовый — непутёвый, беспутный.

Из всех присущих слону свойств его природных дарований, как то, хобот, уши, бивни, ноги и кожа, словообразующим является свойство больших и сильных ног-стоп. На выходе имеем аутентичное словообразование, как первобытное, в формате veleput*, которое только может быть интерпретировано дословно как «большеног», и в форме vel’putъ*, прямым аналогом которой будет устаревшая форма древнерусского вельбудъ с непроизводной будъ, смысл которой так или иначе присутствует в словах бедро, ляжка, бодаться, лягаться, в контексте чего легавые (собаки) суть быстроногие, лягушка суть быстроногое (земноводное) и английское а leg, нога, а также быдло, как обозначающее домашнего скота, и не столько рогатого, сколько ногастого, то есть крупного: сербское бед, конь, и тот же вельбудъ, который к домашней скотине имеет гораздо большее отношение, чем слоны или те же мамонты! Отсюда бодрствовать, быть всё время на ноге, а не во сне; бдеть, не спать, а действовать: всенощное бдение, стояние на ногах всю ночь; будить, поднимать на ноги; обыденно, когда ежедневно на ногах. На основании чего можно заведомо утверждать, что греческая лексема, elephantos, — это сложносоставное слово!

Особенностью греческой фонологии, согласно официальной версии, является переход индоевропейских звонких придыхательных в соответствующие глухие: [bh], [dh], [gh] > [ph], [th], [kh]. При таком условии греческая форма ελεφαντος является развитием индоевропейского vel’bhand*, прямым аналогом которого является древнерусское вельбѫдъ, которое с присущей этому слову мотивацией не только не было, но и не могло в принципе быть заимствованием из готского формы обозначающего ulbandus. И в то же время наравне с индоевропейским vel’bhand* имелась и его диалектная форма vel’phant*, трансформировавшаяся в греческой и латинской письменной традиции в соответствующие тому формы ελεφαντος и elephantus. Древнеиндийское же ibhas и арабское al ephas наряду с древнеегипетским ābu являются анаморфами и теми деструктивными словами, основы которых подверглись деформации на уровне обозначающих со стороны как древних языков Индии, так и Африки и вследствие утраты первоначальной мотивации слов сменяющими друг друга поколениями носителей индийских и африканских диалектов.

И особенностью германской фонологии согласно официально принятой версии явился соответствующий переход индоевропейских звонких придыхательных в звонкие: [bh], [dh], [gh] > [b], [d], [g]. Следствием этого явилась основа готского форманта band(-us). Основной же формант ul, деструктурированный в готском, по видимому, появляется вследствие деформации структурного {v} и усвоения основы на (w)ul, инвариант (u)ul, наглядным примером чего остаётся немецкое Walfisch, кит как “большая рыба”, устаревшее название для которого в русском вельрыбъ; на санскрите кит — balamina. Сравнительно с именем епископа, как автора готского перевода Библии, — Ulfilla либо Wulfilla (< гот. wulfs, волк). Из чего можно заключить, что исконная форма wulbandus*, вариант uulbandus*, изменилась до исходного ulbandus, и что древнерусская форма обозначающего вельбѫдъ никоим образом не могла быть заимствована из готского, также как и вельрыба — из немецкого. Поэтому и ulbandus не может быть заимствованием из греческого посредством латинского, поскольку для грамматики последнего сложно образованные слова типа elephantus не являются актуальными, но для первого приемлемым является лишь okypous [о:кюпу:с], быстроногий, отнюдь не elephantos!

Дальше, что приходит на ум, — это то, что в большой семье славянских языков и в русском языке в частности для обозначения верблюда употребляются слова исключительно самобытные, очень схожие по своему происхождению, именно украинское вельблюд (актуальная форма устар. вельблоудъ, ср. вельблѫдъ) или русское верблюд и белорусское вярблюд (как следствие диссимиляции л → р). В чешском velbloud и словацком vel’blúd, в польском wielbląd и верхнелужицком wjelbɫud, в которых явно выражены основы на vel’ (wiel) и блуд (блѫд), будучи в корнях таких слов как великий (устар. велий) или блудить (устар. блѫдити), со значением глагола блуждать по свойству животного много ходить — дословно “великий ходок”, откуда и вульгарное блядь и просто наблюдение, нахождение. Сюда следует добавить бельблjодъ и берблjодъ, а также отметить и актуальное в исландском úlfalda. Сравнительно балда, бродяга, шатун; тот кто слоняется без дела. Сказка о попе и работнике его балде. В другой группе славянских языков для названия верблюда употребляются обозначающие в греческом формате, а именно «kamílos»: болгарское камила, боснийское camel, македонское камила, словенское kamela и сербское цамел, и только хорватское deva. Более того, для обозначения слона в вышеупомянутых языках употребительны слова только в одном формате — слон. Всё это означает лишь, что в формате лексемы верблюд не может быть никакого заимствования из готского.

Столь недвусмысленное и более чем определённое значение для одного только верблюда в указанных языках является ещё одним подтверждением того, что и сами носители хорошо понимали разницу между этими животными и не имели юридического права, да и не могли в повседневном быту физически принимать одно животное за другое. По этой причине, устаревшая форма обозначающего древнерусского слова вельбудъ, если и возымела когда-нибудь значение слона, будучи верблюдом, то скорее всего это происходило где-то на ранних этапах его становления как понятия об исключительно местном животном на территории, где обитали азиатские и африканские слоны. А до того имели место устаревшие нынче русское и готское слово, восходящие к своему источнику в единственном значении верблюда.

Такая постановка вопроса легко разрешает возникающие с этим противоречия, исторически связанные теми обстоятельствами, в которых эта форма, вельбѫдъ, окончательно складывалась, а с течением времени безвозвратно устарела, пока в конце концов не перестала быть общеупотребительной в значении верблюда, уже в новых языковых условиях предоставив и место и время значению одного лишь слона. Данные метаморфозы могли произойдти, а скорее всего так оно и происходило, когда носители прежнего значения утрачивали свои жизненные позиции в местах обитания этого животного, и слово, обозначающее верблюда, уже перестало быть неотъемлемой и в то же самое время необходимой частью в хозяйственной деятельности человека и его племени.

Одно верно, что слово, первоначально обозначавшее верблюда как домашнюю скотину, но в ходе древних миграций человеческих особей в Индию и Африку обозначившее слона с придыхательным звуком, мотивируется с точки зрения современного русского и славянских языков по свойству животных, имеющих большие и сильные ступни ног, и способных довольно быстро и в достаточно короткие сроки по меркам старого времени доставить как можно больше груза к месту назначения.

Таким образом, перенос основного значения «большенога» с одного животного на другое, а именно с верблюда на слона, и не иначе, по функции тяжеловоза, можно признать аутентичным, потому что верблюды были гораздо практичнее для домашнего использования, чем слоны или даже мамонты.

P. S. Царь всех зверей Лев объявил на общем собрании, что каждый день он будет съедать по одному Верблюду. Звери все как один не на шутку переполошились, и сломя голову, куда глаза глядят, бросились бежать в разные стороны. На ту беду Заяц прибежал, — не понимая толком, что происходит, остановил испуганного насмерть Слона, и спросил его:

— Что случилось?

Слон рассказал как на духу всё, что слышал сам собственными ушами!

— Но ты ведь не Верблюд, а Слон! — возопил Заяц.

— Это ты Льву скажи, что я — не Верблюд!